Записки советского журналиста. Нина Якимова

  Нина ЯкимоваОб АВТОРЕ

Нина Геннадьевна ЯКИМОВА  Родилась в городе Серове Свердловской области.  От Владивостока до Душанбе...

В 1979 году окончила факультет журналистики Уральского государственного университета. Работала в городских и районных газетах, в основном в должности ответственного секретаря. Пятнадцатый год – в пресс-службе Законодательного Собрания Свердловской области.

Член Союза журналистов с 1980 года, в 1982 году избралась делегатом V съезда Союза журналистов СССР. Регулярно публикуется в «Областной газете» и других периодических изданиях. Пишет стихи и рассказы.

    Записки советского журналиста

Свердловск. На всю оставшуюся жизнь

yakimova

«…Свердловск мне поначалу совсем не понравился. Огромный, шумный, всё чужое, никого не знаю. В общежитии отказали, и я неделю жила на вокзале. Чемодан положила в автоматическую камеру хранения. Ночевала на лавке в зале ожидания. Конспекты, учебники сменю – и опять на занятия. Смертельно хотелось спать, и еще больше – принять ванну. Не знаю, на сколько меня еще хватило бы, если бы я случайно не встретила Раису Афанасьевну Кошкарову, бывшую серовскую соседку, которая после замужества уже много лет жила в Свердловске. Она возвращалась с дачи и шла с электрички на автобусную остановку.

— Ты что здесь делаешь? – удивилась Рая.

— Живу.

— Как живешь? Ты же, говорят, в университет поступила.

— Поступила, но общежития не дали.

— Как не дали? Тебе, приехавшей за сотни верст, из многодетной семьи? Так, сейчас идешь со мной, завтра разберемся.

Какое блаженство – принять душ, нормально покушать и лечь в чистую постель! Земляки не только приютили, обогрели. Муж Раи, Анатолий Петрович, работал в военной прокуратуре. Его звонка в партком университета оказалось достаточно, чтобы мне тут же дали место в общежитии. Правда, в изоляторе и с предупреждением, что в случае проверки санэпидстанцией я должна буду без разговоров освободить помещение.

Решение жилищного вопроса дало некоторую надежду, что всё образуется, но город оставался чужим. То ли дело – Серов. Там родные, друзья, одноклассники, там масса знакомых, которых я обрела за четыре года работы в «Серовском рабочем». Идешь, и каждый второй тебе говорит: «Здрасте!», «Привет!». А тут — поздороваться не с кем. Поэтому когда примерно через месяц после начала занятий я по дороге в университет неожиданно встретилась нос к носу с секретарем Серовского горкома партии Николаем Никитовичем Соколовым, то от радости чуть не кинулась к нему на шею.

— Что случилось? – опешил он от моего восторга.

— Наконец-то знакомое лицо встретила! Тоскую очень по дому, — призналась я.

— А хочешь – я тебе сразу десять рож серовских организую.

— Конечно, хочу!

Мы пошли в ресторан «Уральские пельмени», где действительно сидели за столом знакомые мне руководители и секретари парткомов крупнейших предприятий Серова – приехали на традиционный партхозактив. Ни на какие лекции я, конечно, не пошла (по-моему, чуть не единственный раз за пять лет учебы). Пила наравне с мужиками водку под горячие пельмени, а главное — среди своих!

Я и предположить не могла, что мне так повезет, и я буду учиться у маститых публицистов, имеющих опыт работы фронтовыми корреспондентами, и у меня будут  прекрасные, полные света и радости пять бурлящих студенческих лет, которые останутся в памяти на всю оставшуюся жизнь. И Свердловск станет роднее родного.

 

Лекции в подавляющем большинстве были очень интересные. Правда, нам, «старичкам», кто до университета успел поработать в редакции, иногда казалось, что всё это мы и так знаем, и порой кое-что пропускали мимо ушей.

На наше счастье преподаватели – в большинстве своем опытные газетчики – это чувствовали и не боялись, пусть иногда в ущерб теоретическому материалу, поделиться своим опытом, своими ошибками. Эти отступления от темы и запомнились больше всего.

Помню, в факультетской стенгазете (а она обычно едва умещалась на пяти-шести ватманских листах) поместили огромное интервью нашего однокурсника Игоря Дубровкина с молодым композитором Александром Градским, только взлетевшим тогда на орбиту славы. Игорь в материале не поскупился на комплименты в адрес своего кумира.

И вот пришел на лекцию Борис Самуилович Коган. Он тогда вел военную публицистику, но, извинившись, сделал отступление. Сейчас, говорит, прочитал интервью с Градским, и вот о чем подумалось и о чем захотелось вас предостеречь. Согласен, Градский – композитор, безусловно, одаренный, подающий надежды, он смело заявил о себе как автор и исполнитель песен в фильме «Романс о влюбленных». Но правильно ли и не рано ли судить о мастерстве начинающего композитора в столь превосходной степени? По плечу ли ему окажется солидный аванс?

Не берусь дословно передать всё, что нам тогда говорил Борис Самуилович. Но суть разговора сводилась к тому, что судить о художнике, мастере надо с учетом всего существующего мира искусства, приняв его за шкалу таланта, и каждому художнику определять то место, которое он занимает в ряду коллег. Тогда не ошибешься в оценке. «Если мы поставим Градского на высшую ступень исполнительского мастерства, то какое место будет отведено, скажем, Иосифу Кобзону с его своеобразной манерой, отточенностью, высокой культурой пения? – рассуждал преподаватель. — И можно ли по одной шкале мерить певцов и исполнителей, мастеров эстрады и оперного искусства? Кто, по-вашему, Кикабидзе: певец или исполнитель? А Марк Бернес?»

Не знаю, кому как, а мне этот разговор запомнился, заставил о многом задуматься. Предложенная Борисом Самуиловичем шкала ценностей очень пригодилась при написании дипломной работы по теме «Личность актера в критике», руководителем которой, кстати, был Б.С. Коган. Да и потом, работая в газете, много раз ловила себя на том, что, прежде чем расхвалить фильм, вечер, концерт, рассказать о победителе соревнования или конкурса и осыпать человека эпитетами «обворожительная», «неподражаемая», «непревзойденный», вспоминаю слова Бориса Самуиловича. И сразу  легко спускаюсь с облаков на землю и ставлю своего героя на место, которое он действительно занимает.

С тех пор, наверное, не выношу комплиментарщины и всем нутром протестую, когда, скажем, исполнительницу двух песен Жанну Фриске поднимают на такую высоту, на какую не возносили даже примадонну Аллу Пугачеву, на песнях которой выросло не одно поколение россиян. Ну, нельзя ставить в один ряд маститых, действительно чего-то уже добившихся в жизни людей и ничего еще не создавших, только мелькнувших пару раз на экране дебютантов.  Очень жаль, что авторы подобных статей, какими сегодня изобилует «желтая» пресса, не были знакомы с Борисом Самуиловичем Коганом…

 

Еще один мой любимчик – строгий, ироничный, требовательный Владимир Александрович Чичиланов. Чича, как мы его звали между собой, был грозой всех студентов журфака. Я его тоже очень-очень боялась. Как в расписании увижу — «Техника производства и оформления газеты», так сердце в пятки. До сих пор не могу понять причину панического страха. Вроде материал Владимир Александрович объяснял – куда еще доступнее и интереснее? Все его лекции сопровождались показом газет, макетов, различных вариантов верстки и оформления заголовков. У него всегда под рукой были пробельные материалы. Но вот эти-то бабашки и реглеты, пожалуй, больше всего и раздражали. Казалось, зачем они нам нужны? Мы же журналисты, а не полиграфисты. Зачем нам знать эти дурацкие линейки и уж тем более — устройство линотипа?! Вот, наверное, в чем была загвоздка – в психологическом барьере, в убежденности, что нам это не надо.

Ох, как мы были не правы! Надо, и еще как надо журналисту – каждому, от корреспондента до редактора, уметь самому макетировать или хотя бы понимать, красиво, легко сверстано или старомодно, уродливо и безграмотно. Не знать, как делается газета, не уметь обращаться с главным тогда инструментом ответственного секретаря — строкомером — всё равно что шить на машинке, не умея заправить нитку.

Нет, не зря Владимир Александрович так много возился с нами и так строго спрашивал! И тройку на экзамене влепил мне вполне законную…

Помню, на первый вопрос я ответила правильно. Второй тоже никаких трудностей, казалось, не вызывал: нужно было проанализировать верстку одного номера районной газеты, найти, если есть, ошибки, предложить свой вариант. Газета была старая, пожелтевшая, за 1961 год. Первую полосу и большую часть второй занимало Заявление советского правительства. Видно было, что необходимость срочного опубликования этого документа заставила редакцию сделать солидную переверстку, оставив лишь самое оперативное или то, что подходило по размеру. Я так и сказала, что номер скомкан, чувствуется, что сделан впопыхах. И добавила (на свою беду), что можно было обойтись меньшими жертвами: Заявление не перепечатывать, поскольку оно наверняка было опубликовано в центральной печати, а просто дать комментарии первых лиц города. Тогда разворот не пострадал бы, а остался таким, каким был задуман первоначально.

Долго смотрел на меня Владимир Александрович. Потом поправил очки, горько так ухмыльнулся и сказал свое традиционное: «Да-с, матушка…» И после еще некоторого молчания, которое мне показалось вечностью, тихо так заговорил:

— А знаете ли вы, прелюбезнейшая, чем было вызвано Заявление советского правительства, какие события произошли тогда на Кубе? Дело пахло войной! И все, подчеркиваю – все, газеты поместили этот серьезный политический документ в полном изложении.

Долго объяснял он мне мои заблуждения относительно газетного номера, потом, опять многозначительно помолчав и, видимо, заметив на моем платье значок с Муслимом Магомаевым, с иронией сказал:

— Конечно, по-вашему, на первую полосу надо поставить портрет Магомаева, на разворот – Бабаджаняна с Рождественским, на четвертую – ноты и слова их песен… Газета будет нарасхват!

По иронии судьбы большую часть жизни я проработала ответственным секретарем. Пусть не сразу, но я полюбила это колдовство над номером. Разговор на экзамене подспудно помогал ориентироваться в ежедневном потоке газетных материалов, правильно расставлять их по страницам. И всякий раз, когда я заходила в цех и брала первый оттиск только что сверстанной по моему макету полосы, мысленно пыталась посмотреть на содеянное глазами Чичиланова.

Через год после окончания университета меня направили на областной семинар ответственных секретарей. Когда Владимир Александрович увидел в зале меня, у него от удивления аж очки на нос съехали. «А вы-с, матушка, что тут делаете?» — изумился лектор.

Но мне удалось реабилитироваться. По итогам семинара нужно было сверстать номер из предложенных гранок. Из двадцати шести человек только трое получили пятерку, в том числе – я. Мой преподаватель остался доволен и на банкете пригласил на танец. «Не ожидал, — признался Владимир Александрович. — Право слово, не ожидал. Порадовала старика!»

 

Уж кто-кто, а журналист русским языком должен владеть в совершенстве. Это закон,  и спорить, казалось бы, тут не о чем. Тем не менее в редакциях встречается немало людей, которые не знают, как правильно написать «скользкий», «жестче», «чересчур». На днях мне по электронной почте пришло письмо: «И звените, корреспондент в отпуске». Я даже не сразу поняла, о чем речь. Ладно, частная переписка. Но у нас даже телевидение допускает грубые ошибки! Несколько дней шел анонс вечера памяти Беллы Ахмадулиной «А на последок я скажу». От изумления заглянула на всякий случай в словарь Ожегова — вдруг появилось слово «последок»? Такие «грамотеи» перекладывают обязанность исправить ошибки и расставить знаки препинания ответственному секретарю и корректору и не видят ничего зазорного в том, что в их оригиналах по семь-десять пометок на каждой странице. Даже компьютерный авторедактор не помогает.

Насколько я знаю, среди учеников заведующей кафедрой русского языка и стилистики Людмилы Михайловны Майдановой безграмотных нет. Да просто и быть не могло! На каждой лекции или практическом занятии она всеми возможными средствами показывала студентам богатство родного языка, его безграничные возможности в изложении мыслей на бумаге, в создании образа, в выработке своего стиля.

Когда мы узнали, что будем писать курсовые работы по русскому языку и стилистике, помню, многие усмехнулись: мол, ерунда какая – обыкновенное сочинение. И даже не сочинение, а изложение. Но, когда познакомились со списком тем, поняли, что все не так-то просто, и с огромным интересом взялись за работу. Кто-то анализировал языковые особенности в выступлениях Аркадия Райкина, кто-то корпел над эпитетами в произведениях Ивана Тургенева. Я выбрала фразеологизмы в книге Эмиля Кроткого «Отрывки из ненаписанного…».

Сколько же нового я тогда узнала о таинствах этих устойчивых выражений! И как долго еще использовала их в своих материалах. Согласитесь, чем не темы для газетных выступлений фразы типа: «Вышел в люди и не вернулся», «Не всякий живущий припеваючи певец», «Каждому свое, а иным и чужое». А фразеологизм Кроткого «Не падай духом – ушибешься!» стал для меня девизом жизни.

 

Уроками с большой буквы были для нас лекции многих других преподавателей.

Как не вспомнить Любовь Ивановну Копяк. Фанатично влюбленная в журналистику как науку, она со свойственной ей страстью объясняла студентам функции печати нового типа, постоянно обращаясь к трудам Ленина. «Газета – это не только коллективный пропагандист и агитатор, но также и коллективный организатор». Эту ленинскую фразу  она повторяла как молитву и очень хотела, чтобы мы всем нутром поняли, что именно в этом – смысл газетной работы.

Очень требовательно, но объективно подходила к оценке практики в нашей группе Роза Михайловна Буркутбаева. Она буквально по косточкам разбирала каждую публикацию, радовалась журналистским находкам, огорчалась неудачам, при этом обязательно подсказывала, как надо было сделать. Профессиональный, строгий, взыскательный разбор наших первых материалов  не давал расслабляться, побуждал к поиску и разработке новых тем.

Пишу, а сама со страхом думаю, как бы кого из любимых преподавателей не забыть. Ведь каждый из них чему-то научил меня и как журналиста, и как человека. Та же Людмила Михайловна Майданова была не только преподавателем русского языка, но и куратором курса. Во многом благодаря ее поддержке наш выпуск был на редкость дружным, почти непьющим и некурящим и оттого, наверное, очень веселым и остроумным. Мы первыми в университете провели первоапрельскую юморину, первыми создали студенческий отряд проводников-журналистов, первыми съездили на уборку овощей и фруктов в колхоз под Одессой.

Говоря о юморе, хочется вспомнить большого шутника Рафаэля Герасимовича Бухарцева. Он всегда приходил в аудиторию в отличном настроении, особенно когда читал лекции о фельетоне как газетном жанре. Его остроумие и веселый нрав студенты вдвойне оценили в колхозе, на уборке картофеля. Помню, я как комиссар отряда встречала Рафаэля Герасимовича  с поезда. На телеге лежали матрацы, которые я выпросила у завхоза по дороге на вокзал. «Вот теперь могу смело сказать: я лежал на одном матраце с Ниночкой Якимовой. И это будет чистая правда!» — мгновенно сострил Бухарцев.

На картофельном поле познакомились мы и с молодым, только приехавшим в Свердловск преподавателем Валерием Георгиевичем Сесюниным, фанатом телевидения и радио.  На первом курсе он  взахлеб рассказывал о неограниченных возможностях голубого экрана и даже организовал экскурсию на Свердловскую студию телевидения, где мы изображали массовку.

А сколько пришлось с нами повозиться декану Вадиму Николаевичу Фоминых и заведующему кафедрой теории и практики периодической печати, единственному профессору факультета Валентину Андреевичу Шандре, особенно на третьем курсе, когда к нам впервые приехали в порядке эксперимента студенты из университетов союзных и автономных республик Советского Союза. Каждый новичок из национальной группы пытался поначалу диктовать свои условия: узбеки вынесли мебель из комнаты общежития, постелили ковры и установили на кирпичах казан для плова; кавказские ребята как истинные джигиты наотрез отказались дежурить по этажу, мыть полы и выносить мусор. Ох, и досталось мне как комсоргу! Без поддержки и советов старших мы много дров могли тогда наломать, но, к счастью, педагоги всегда были рядом, и к окончанию учебы наш курс связывала истинная дружба.

 

Вспоминая студенческие годы, не могу не отметить особую атмосферу, которая царила на факультете, – атмосферу дружбы, взаимопонимания и поддержки, какой-то, я сказала бы, семейной заботы друг о друге. Преподаватели обращались к студентам по имени, но исключительно на «вы».

Помню, на праздновании 60-летия Б.С. Когана выпускник нашего факультета  Владимир Снегирев из «Комсомольской правды» поблагодарил юбиляра не только за интересные лекции, но и за воспитание культуры. Говорит, им, приехавшим со всех волостей и деревень, было уроком и то, как он просто и со вкусом одет,  и то, как он говорит – тактично, образно, понятно, и как он ходит. Мы завидовали его манерам, пытались подражать.

Главное, на что направлены были усилия всех преподавателей журфака, – это воспитание гражданственности, активной жизненной позиции каждого студента. Этому были подчинены и учебный процесс, и воспитательная работа. Мы хорошо усвоили: чтобы стать настоящим журналистом, мало научиться складно писать; надо уметь думать по-государственному, воспринимать работу в газете как важнейшее партийное дело. У нас и гимн был высокоидейный — о веселом репортере, который шагал под бой снарядов ради того, чтобы «вышли без задержки наутро, как всегда, «Известия» и «Правда» и «Красная звезда»…

Про факультет, вырастивший не одно поколение партийных публицистов, можно написать отдельную книгу.  Многое можно вспомнить про талантливых однокурсников и про бурную, веселую, богатую событиями жизнь в общежитии. Но коли речь идет сугубо о творчестве, я хотела бы рассказать еще вот о чем — о производственных практиках. Мы проходили их после каждого курса: первую – в городских и районных газетах, вторую – в областных, третью – в краевых и республиканских изданиях. Преддипломную практику каждый проходил где придется, на усмотрение студента и руководителя диплома. Знакомство с работой печатных изданий разного уровня дало каждому из нас очень много в плане творческого развития и становления.

 

Уроки Маины

Место проведения первой практики я выбирала не по названию газет (что я могла знать о районках страны?), а по принципу близости к сестре Лиде, которая после окончания Уральского политехнического института жила и работала в Самаре, в то время – Куйбышев. Самым приемлемым вариантом оказался Бузулук – маленький провинциальный городок на границе Куйбышевской и Оренбургской областей. Газета называлась, как и каждая вторая в нашей стране, «Под знаменем Ленина».

В редакции впервые принимали практиканта и буквально не знали, куда меня посадить и что со мной делать. Несмотря на некую растерянность, быстро с кем-то по телефону договорились, чтобы устроить меня в общежитие, решили вопрос с корреспондентской ставкой, о чем я даже не помышляла, и отпустили отдохнуть с дороги.

Весь вечер изучала подшивку газеты, с интересом прочитала буклет об истории Бузулука, который любезно подарил редактор Николай Андреевич Литвинов.

Город удивил. Оказывается, в период крестьянских волнений под предводительством Емельяна Пугачева гарнизон Бузулукской крепости одним из первых перешел на сторону восставшего народа. В этом маленьком городке бывали великие русские писатели Александр Пушкин, Василий Жуковский, Лев Толстой, соратники великого Ленина Михаил Калинин и Валериан Куйбышев.

Много памятных мест связано с Василием Чапаевым и Дмитрием Фурмановым. В первый же вечер, когда изучала путь на работу, наткнулась на здание, где находился штаб знаменитой Чапаевской дивизии. Надо же, подумала я, второй раз Чапаев  входит в мою жизнь. Дело в том, что в 1967 году в нашей школе № 27 города Серова в честь 50-летия Великого Октября пионерская дружина была превращена в революционный полк, и все отряды активно включились в борьбу за присвоение имен Щорса, Буденного и других героев революции. Наш класс выбрал Чапаева. Тогда еще не было анекдотов про Василия Ивановича, и мы совершенно искренне стремились получить право называться чапаевцами. Для этого надо было учиться без троек и принимать активное участие в общественной жизни школы. Ребята изменились на глазах! Мы были единой командой, и нам не только присвоили легендарное имя, но и сделали подарок: в классе художница нарисовала скачущего на коне Чапая, во всю стену!

Еще одна страница в истории Бузулука связана с периодом Великой Отечественной войны. Здесь под руководством Людвига Свободы был сформирован и направлен на фронт первый чехословацкий батальон, ставший ядром народной армии братской республики, за что президент ЧССР Людвиг Свобода наградил Бузулук боевым чехословацким орденом «Красная звезда».  Это первый в Советском Союзе город, награжденный иностранным орденом.

Я застала Бузулук развивающимся центром с крупными заводами, фабриками, нефтедобывающим промыслом. Город, пронизанный многовековой историей, пришелся мне по душе. А вот с руководителем практики поначалу возникли сложности. Кому ни предлагали – все отказывались, ссылаясь на занятость либо молодость. Остановились на заведующей экономическим отделом Маине Сергеевне Воробьевой. Та ни в какую не соглашалась. Да и мне, собственно, не больно хотелось к «промышленной даме»: я намерена была, как всегда, писать на темы партийной жизни. Но шефа не выбирают. Пришлось согласиться на покровительство этой строгой, угрюмой на первый взгляд женщины. И как я потом была благодарна судьбе за этот выбор…

— Ходи за мной и смотри! – скомандовала моя новая начальница. Я покорно подчинилась и всю неделю ходила за ней как хвостик. Позднее лишь поняла и оценила мудрость Маининого приема. Во-первых, благодаря такой «привязанности» я очень быстро узнала город, получила представление о промышленности Бузулука, познакомилась с руководителями основных предприятий. Во-вторых, оказалось невероятно интересно и полезно наблюдать за работой журналиста – настоящего, ищущего, любящего свое нелегкое газетное дело. На работу Маина Сергеевна приходила, уже побывав на одном, а то и двух заводах, поэтому всегда знала, что делается на предприятиях, и всегда имела под рукой оперативную информацию.

Заданием первой практики была подготовка материалов информационных жанров. Мне не составило особого труда написать несколько информаций, зарисовок, репортажей, корреспонденций. Сверх плана я участвовала в рейде по танцплощадкам и нечаянно взяла после концерта интервью с актером Театра сатиры Зиновием Высоковским, известным как пан Зюзя из телевизионного «Кабачка «13 стульев».

Вечера проходили однообразно, в основном в общении с соседками по комнате в общежитии — молодыми геологами Бузулукской геологоразведочной партии. Я благодарна им за два открытия. Девушки показали, что такое бахча. Оказалось, что настоящие арбузы не огромные бледно-зеленые, как на Урале, а маленькие, с тонкой-тонкой корочкой. Раз об коленку – и он раскалывается пополам на два ярко-красных куска с черными-черными семечками. Второе открытие – я впервые увидела, как цветет гречиха. Необыкновенной красоты поле в сиренево-розовой дымке с потрясающим ароматом.

Надо заметить, что я попала на практику в разгар уборки урожая, когда весь город, в том числе и редакция, был буквально на «военном» положении. Газета выходила не четыре раза в неделю, как обычно, а ежедневно. В таких условиях от каждого корреспондента требовались оперативность, дисциплина, точность. Сто раз я с благодарностью вспомнила «Серовский рабочий» с ритмом пятиразового издания, который ко всему этому меня приучил.

Помню, Маина Сергеевна готовила «круглый стол» на тему «От поля до элеватора». Уверяю: ни на какой лекции мне не смогли бы так обстоятельно объяснить сущность подобной  формы газетной работы, показать трудности и тонкости ее подготовки, как это сделала моя руководительница, таская за собой по пятам.

— Как вам удается так легко, на равных, разговаривать со всеми? – спросила я после того, как мы обошли уборочный конвейер.

— Легко? – переспросила она. – А знаешь, сколько я прочитала специальной литературы?.. То-то.

Встреча за «круглым столом» проходила бурно. Каждый из приглашенных пришел в редакцию не только со своими болячками, но и с конкретными предложениями, как лучше провести уборку урожая. Материал Маины Сергеевны получился интересным и полезным, а я раз и навсегда запомнила: чтобы успешно провести «круглый стол», надо позаботиться не только о самоваре и чашках, а прежде всего — о том, насколько актуальна тема встречи, определить круг вопросов, которые нужно обсудить, найти компетентных и заинтересованных людей и обязательно подготовить их и себя к предстоящему разговору.

Как оказалось, не только я следила за руководительницей, но и она — за мной. И куда внимательнее. К примеру, спросила, что читаю. Обнаружив, что ничего не помню наизусть из «Золотого теленка», тут же принесла свою любимую книжку. Не появляйся, говорит, на мои глаза, пока не прочтешь.

Однажды средь бела дня увела в кино. Чтобы развлечься? Нет. Узнать мое мнение о фильме? Не совсем так. Я тоже сначала так подумала, а Маина объяснила по-другому: «Чтобы узнать тебя поближе. Мне же надо будет характеристику писать».

За время практики я так привыкла к Маине Сергеевне, ко всем редакционным, что до слез не хотелось уезжать. Благо, со мной в самый последний день случился приступ аппендицита, и я еще на месяц продлила свое счастливое пребывание в Бузулуке.

Сразу же после операции ко мне в палату пришла делегация из редакции. Сначала в дверях появился огромный букет ярко-красных гладиолусов, а потом сияющие лица сотрудников во главе с Маиной Сергеевной. Этот визит был лучше всякого лекарства.

Перед отъездом местный фотограф Василий Проскурин сфотографировал меня на фоне огромных рулонов газетной бумаги с пожеланием исписать за журналистскую работу оба рулона. С тех пор и пишу.

 

В краю знойного солнца

Столицу Таджикистана для практики я выбирала исключительно потому, что была уверена: другого случая побывать в Средней Азии не предвидится. И ничуть не пожалела.

Здесь всё было по-другому, начиная с погоды. Мы с однокурсницей Людой Скориковой уезжали в дождь, и при 15 градусах уральского тепла нам в плащах было не жарко. А когда поздно вечером прилетели в Душанбе, первое ощущение — что попали в баню: духота, обволакивающее тепло. Захотелось быстро снять всё, что только можно. Утром из газет узнали, что впервые за  последние тридцать лет температура воздуха в тот день, 20 июня, составила 42 градуса выше нуля. В следующие дни обещали «ослабление» до 39 градусов…

С большим трудом устроились в гостиницу. Несмотря на усталость с дороги, из-за жары невозможно было уснуть. Открыли окна и дверь, но сквозняка не получилось, зато прибежала дежурная по этажу и сделала замечание, что здесь не принято «жить нараспашку». От безысходности обе обмотались мокрыми простынями и легли отдыхать.

— Люд, посмотри, люстра качается, или мне это кажется? – изнемогая от жары, спросила я.

— Качается! — радостно подтвердила Людмила, которая тоже испугалась своих видений. – Мне даже кажется, что я с кровати сползаю.

Утром дежурная поинтересовалась:

— Как вам, девочки, землетрясение?

— Какое землетрясение?

— Четыре балла вчера было.

А мы думали, что перегрелись…

Постоянно хотелось пить. Пока дошли до редакции, ни один автомат с газированной водой не пропустили. Сколько было трехкопеечных монет, все истратили. В редакцию пришли с булькающими животами.

— Эх, вы, уралочки! – сокрушались коллеги. – Разве газировкой от жары спасаются? Зеленый чай надо пить!

Тут же подарили нам по красивой пиале и угостили горячим обворожительным напитком, настоянным на местном лимоннике. В редакции во всех кабинетах стояли огромные чайники, в которых заваривали чай, в каждом отделе – со своими приправами. Было даже негласное соревнование, чей чай гостям понравится больше.

Редакция республиканской газеты «Коммунист Таджикистана», являющейся органом ЦК Компартии Таджикистана, Верховного Совета и Совета Министров Таджикской ССР, занимала весь этаж большого здания в центре столицы: в одной половине находились сотрудники, выпускающие газету на русском языке, в другой – на таджикском. На удивление, немалая часть работников оказались коренными москвичами.

Первым моим заданием стала зарисовка о летчике. Сходила в авиаотряд, поговорила с героем. Мужчина — положительный со всех сторон: и на работе на хорошем счету, и семьянин безупречный, и друг надежный. Придраться не к чему, а материал не получался, хоть плачь.

Пошла погулять, чтобы развеяться, и… чуть не попала под машину, заглядевшись на таджичку за рулем такси – в тюбетейке, из-под которой свешивались десятки тоненьких косичек. «Ничего себе! — подумала я. – А говорили, что здесь женщины в парандже ходят».

Пошла в таксомоторное объединение. Почти сразу же у входа увидела фотостенд «Двадцать лет за рулем без аварий», на котором среди мужских портретов выделялся единственный женский – Хайриниссо Турсуновой. В этот день она получала новую машину, десятую за свою трудовую биографию, и ей было не до меня.

Встретились вечером, у нее дома. Женщина оказалась доброй, приветливой, впрочем, как и все таджики, с которыми довелось встретиться. Из ее рассказа я поняла, что работу свою любит, иной профессии для себя не представляет. И в семье счастлива, очень довольна своими детьми.

Договорить не успели — опаздывали в детсад, за внуками. Их у нее оказалось трое: одного на себе несет, другого за руку ведет, третий сам вышагивает, за бабушкин подол держится.

О чем писать? О том, что хорошо работает, имеет много грамот, портрет с Доски почета не сходит? Получалось опять, как с летчиком: вроде всё в порядке, идеальный, хороший человек, а зацепиться не за что.

Напросилась в рейс, чтобы понаблюдать, как она работает.

И вот мы едем по солнечному Душанбе на новенькой «Волге». Хайриниссо в белом платье, как невеста. Улыбается, а на глазах – слезы. Не то от радости за новую машину, не то от грусти о былом… Со всех сторон сигналят таксисты, поздравляют свою любимицу. Она в ответ, взволнованная, молча кивает своей красивой головой.

Что нового узнала я о своей героине за час пути? Почти ничего. Но мне передалось ее настроение. Это была не просто экскурсия по городу. Это был экскурс в историю. В историю Душанбе, выросшего на месте кишлака.

— Сельскохозяйственный институт, медицинский, педагогический… А сейчас едем в новый микрорайон. Раньше сюда командировки выписывали, — комментировала Хайриниссо. – Вон цирк строится. Говорят, в Советском Союзе таких только три. А этим домам десять — пятнадцать лет. Раньше здесь поле было, хлопок рос. Откуда знаю? Я ведь выросла в Душанбе. Наша кибитка стояла на месте, где сейчас магазин «1000 мелочей».

В каждом ее замечании чувствовались гордость за родной народ и сопричастность ко всему новому, появившемуся с приходом Советской власти.

Мы должны были вновь встретиться вечером. Хайриниссо готовила свое выступление на предстоящем городском активе женщин столицы Республики. Я сидела на скамейке в скверике и вдруг поймала себя на мысли, что мне больше не о чем ее расспрашивать. Зачем? Я жду, когда из здания Центрального Комитета Компартии Таджикистана выйдет обыкновенная женщина, та, у которой бабушка и мать носили паранджу. Разве сам по себе этот факт – не свидетельство глубоких перемен? Могли ли думать горянки о таком времени? Они были угнетены, забиты, бесправны, а Хайриниссо всю жизнь работает за рулем, была делегатом слета передовых шоферов в Москве, делегатом нескольких партийных съездов Республики и теперь по праву, данному ей Советской властью, участвует в обсуждении государственных проблем!

Я помчалась в редакцию. Мне было о чем рассказать читателям. Очерк написала залпом. Он был признан лучшим материалом за месяц, а по итогам практики на факультете журналистики мне вручили диплом «Золотое перо», который до сих пор храню как дорогую награду.

Про летчика зарисовка тоже получилась – помог разговор с женой. Но все-таки это был рядовой материал. Как говорится, раз на раз не приходится.

Вспоминая ту практику, не могу не вспомнить несчастный случай, который  помог мне расширить представление о традициях, укладе жизни таджиков.

В первый же выходной всей редакцией поехали отдыхать в ущелье. У горной воды мне показалось слишком прохладно, и я села погреться на огромный камень, подставив спину солнцу. «Сгоришь! — предупреждали со всех сторон. – Уйди в тень». А у меня зуб на зуб не попадал от холода.

К вечеру я стала пурпурно-малинового цвета. По дороге к гостинице каждый встречный, охая и ахая над оригинальным «загаром», давал совет, что делать: намазать сметаной, протереть спиртом, посушить феном…

Поспать в эту ночь не удалось – тело горело, лечь не представлялось возможности, так и ходила из угла в угол. К утру на плечах появились «эполеты» из вздутой красной кожи и закружилась голова. Однокурсница вызвала «скорую». Врач проткнул пузыри. Меня буквально обложили ватными тампонами и на носилках вынесли к машине. Так я попала в республиканский ожоговый центр.

— Захотела всё наше солнце украсть? – улыбаясь, полюбопытствовал заведующий отделением Хушвахт Халилович Халилов. Как потом выяснилось, уникальный хирург, который мастерски делал операции на глазах, ушах и других обожженных частях лица.

Мне выдали огромный халат красного цвета, огромные тапки и поместили в палату, где лежало человек пятнадцать с куда более серьезными проблемами. Одна бабуля нечаянно ступила в костер и сильно повредила пятку. Другая, высокая стройная особа, обмотанная бинтами, как мумия, вспыхнула факелом, когда чистила халат бензином и закурила: чудом спасли. Третья, крошечная, как подросток, в первую же неделю после свадьбы совершила акт самосожжения в знак протеста против обвинений свекрови в краже денег.

Еще одна женщина стала жертвой семейных интриг. Приехав в Таджикистан по распределению, русская девушка влюбилась в местного парня. Семья жениха не приняла ее, но молодые вопреки запрету родных поженились и прожили счастливо двадцать лет. Когда муж умер, неугодную родственницу тут же отселили в летнюю кухню, а потом и вовсе решили избавиться от нее. Пустили газ, а она, придя с работы, сразу зажгла плиту и вылетела вместе с дверью. Я застала ее уже выздоравливающей. Зрелище не для слабонервных: всё тело было покрыто толстой темной коркой, и нужно было постоянно мазаться медвежьим жиром, чтобы этот жуткий панцирь сошел как можно быстрее.

Я со своим солнечным ожогом в палате оказалась самая здоровая и очень быстро превратилась в медсестру и нянечку одновременно: подавала лежачим воду, приносила лекарства, передавала записки, убирала судно. Поскольку многие пациенты были не из Душанбе, а из местных сел, перед выпиской мне высказали массу просьб: купить мыло, шампунь, мази, фрукты и прочее, чего нельзя было приобрести в больнице.

А выписали меня далеко не сразу. Хушвахт Халилович полушутя-полусерьезно поставил условие: оформишь стенгазету – отпущу.

— Под названием «Ожог»? – язвительно уточнила я.

— Мне все равно, — ответил уставший врач, — но наше отделение должно быть лучшим. Не каждый день к нам попадают журналисты.

— Сами напросились, с вас и начну, — отпарировала я и стала задавать вопросы. Интервью получилось интересным. Потом поговорила с пациентами, с медперсоналом. Все в голос хвалили Хушвахта Халиловича за его золотые руки и доброе сердце. Сама видела, как при его появлении в палате даже самые тяжелые больные старались хотя бы приподняться с постели в знак уважения к этому уникальному человеку.

Газету, как и задумывалось, признали лучшей среди отделений ожогового центра, и я с чистой совестью вышла на волю с больничным листом на память о солнечном ожоге первой-второй степеней…

Потом была командировка на Таджикский алюминиевый завод в Регаре, где я впервые увидела огромные электролизные цехи. С интересом побывала на Душанбинском швейном объединении имени 50-летия СССР и на швейно-трикотажном объединении имени Зайнаб-биби — первой комсомолки-таджички, снявшей паранджу и убитой за смелость в 1928 году. Навсегда запомнились поездка на Нурекскую ГЭС и сам Нурек, поразивший красотой изумрудно-бирюзовой воды.

Эту практику я защитила на «отлично». Таджикистан навсегда остался в памяти как край солнца и тепла.

 

Запах кедра

В счастливое время мы учились! Поезжай куда хочешь — вся карта великого Советского Союза в твоем распоряжении. После четвертого курса я выбрала для прохождения практики Владивосток. И опять не без «корысти»: в Амурской области служил в погранвойсках мой брат Юрий, и я рассчитывала его навестить.

Перелет был бесконечно долгим, часов восемь. Мы с однокурсницей Леной Порошиной сутки после дороги приходили в себя.

Поселили нас в комнате, расположенной на первом этаже Дома печати, – там же, где и редакция. Очень удобно. Утром встал, позавтракал – и по ступенькам в кабинет. Вечером – вниз, и ты дома.

Редакция огромная. Только пишущих человек шестьдесят, а проблема та же, что и в районке, где четыре-пять корреспондентов, — что ставить на полосу? Я этому очень удивилась.

На собеседовании у заместителя редактора Лена сразу сказала, что ей нужно за время практики написать семь-восемь (!) очерков. Этим она ввергла и меня, и бывалого журналиста в полное смятение. В моем представлении хороший очерк дай бог раз в месяц написать, а тут такие наполеоновские планы…

— Хорошо, найдем мы вам героев для очерков, — согласился замредактора. – Вот на днях лучшему в Приморском крае дояру присвоили звание Героя Социалистического Труда. Возьметесь?

— С удовольствием, — обрадовалась Лена.

— А вы чего изволите? – осторожно поинтересовались у меня.

— У меня нет четких планов, — робко ответила я. – Просто хотелось бы понять, как работает отдел партийной жизни краевой газеты.

— Странное желание для студентки. Но дело ваше. В этот отдел никто особо не рвется.

Так я попала в подчинение Николая Манжурина – заведующего отделом партийной жизни, очень симпатичного, стройного мужчины, с огромными синими глазами, как у актера Владислава Дворжецкого.

 

В партийных организациях как раз началась отчетно-выборная кампания, и меня направили на собрание во Владивостокское пассажирское автотранспортное предприятие. Мне понравилось, как четко и неформально  все было организовано. Даже немного удивилась, что таксисты такие неравнодушные люди и так искренне болеют за дела в своем коллективе, за престиж профессии, качество обслуживания пассажиров.

Материал написала легко, но руководитель практики исчеркал текст вдоль и поперек, добавив выражений типа «красной нитью в докладе прошло». Я чуть не взвыла: «Вы что? Меня на факультете обсмеют. Нас учили никогда не употреблять подобные штампы!» Бесполезно. Из живого рассказа о жизни нормальной партийной организации получился сухой казенный отчет.

Вечером в кабинет зашел незнакомый представительный мужчина. Оказалось, главный редактор Юрий Викторович Мокеев, только что вернувшийся из командировки в Москву.  Я знала, что он окончил уральский журфак, когда я еще только родилась.

— Над чем работаем? – строго спросил босс.

— Отчет пишу с собрания. Точнее – переделываю.

— Можно взглянуть? – И, не дожидаясь ответа, стал читать строчки начатого листа…

— Это кто тебя так учил? Шандра? (Валентин Андреевич Шандра – профессор факультета журналистики Уральского госуниверситета. – Н.Я.) – в сердцах он выдернул из машинки листок, скомкал его и бросил в урну. – Садись и пиши так, как учили, как сама считаешь нужным написать. И никого не слушай. Сдашь материал лично мне.

Уже в дверях оглянулся и, улыбаясь, сказал:

— Окаешь по-нашему, по-уральски. Сразу кедром запахло…

За вечер я полностью переделала злосчастный отчет.

— Ну, вот, другое дело! — одобрил редактор. – Свежий взгляд, живой язык. А то ишь — «красной нитью»…

Постояв в некотором раздумье, спросил:

— Город-то посмотрела?

— Ну, да.

— Что «ну, да»? Бухту ночную видела? Впрочем, что я спрашиваю. Спускайся вниз.

На редакционной «Волге» мы съездили в типографию подписать свежий номер, а потом поднялись на сопку, откуда знаменитая бухта Золотой Рог изумляла тысячами огней.

 

Потихоньку город стал почти родным.

Мы с Леной каждый день ездили в фирменный магазин «Океан», где было изобилие рыбы – вяленой, жареной, копченой, соленой, свежей. По наивности первое время брали только знакомый нам жареный хек в желтых картонных коробках. Потом решили попробовать то, чего нет на Урале. Высшую оценку у нас получил палтус – белый, сочный, почти без костей. Полюбили водоросли, которые теперь называют морской  капустой. Мне всё понравилось, кроме морских ёжиков, – надкусила, да так и не смогла проглотить.

Посетили достопримечательности Владивостока, включая знаменитый музей на подводной лодке. Ещё с одним практикантом, Рафаилом из Омска, сходила в Дом офицеров на концерт джазового оркестра под управлением Козлова. В тот памятный вечер мне приоткрылась еще одна завеса ночного портового города. Пока добирались до дома, немало женщин, страждущих любви, подошли к нам, вернее – к Рафу, с откровенным предложением красиво провести вечер. В принципе, жителей Владивостока по внешним признакам можно было смело поделить на три категории: так называемые «грачи» — морские офицеры в черной форме, ухоженные одинокие женщины в шикарных джинсовых импортных костюмах и все остальные, в основном приезжие.

У Лены, которая  на курсе считалась одной из самых пишущих студенток, с очерками как-то не заладилось, и она улетела в Свердловск, где успешно завершила практику в уральских газетах. Я себе такого позволить не могла и продолжала работать.

Вскоре меня направили в командировку в Находку, в морской рыбный порт – один из крупнейших на Дальнем Востоке. Такого я не видела никогда. Десятки высоченных мощных кранов плотно стояли, как железные гиганты, вдоль многокилометрового причала. Здесь круглосуточно грузили рыбную продукцию, охлажденные и замороженные продукты моря – миллионы тонн в год. Парторг провела меня по огромной территории порта, познакомила с рядом партийных активистов. Экскурсия по предприятию, разговор с коммунистами помог в подготовке материала.

После собрания с трудом выпросила у секретаря доклад и всю ночь в гостинице переписывала нужные мне фрагменты, чтобы не напутать с цифрами и терминами. Даже не верится, что когда-то не было компьютеров, писали от руки, и не на чем было скопировать нужный документ.

Мой материал «Новые причалы» был признан лучшим за месяц, и я получила за него повышенный гонорар – шестьдесят рублей! В сравнении с сорокарублевой стипендией – целое состояние. Купила на эти деньги… золотое обручальное кольцо. У нас на Урале золото можно было приобрести только в салонах для новобрачных, а во Владивостоке — в свободной продаже.  Когда я, гордая и счастливая, появилась в аудитории с колечком на руке, преподавательница Светлана Леонидовна Тимофеева подошла ко мне на перемене и тихо на ушко сказала: «Я думала, вы умнее». Больше я кольцо не надевала, а потом и вовсе сдала в ломбард. Вот такие были жесткие нравы…

 

Финальным аккордом пребывания в Приморье стала нечаянная поездка на Камчатку. А дело было так.

Мне поручили написать о комсомольско-молодежном экипаже теплохода «Советский Союз», который как раз стоял на приколе в порту Владивостока. Я сходила, поговорила с секретарем комитета ВЛКСМ, пообщалась с ребятами. На прощание они предложили мне поехать с ними в Петропавловск-Камчатский.

— А что? Своими глазами увидишь, как мы работаем, — уговаривала комсорг Люба Сюркова. – Правда, на Сахалине пограничники могут документы  проверить… Но мы тебя в рулоны спрячем.

В маленькой каюте комсорга, похожей на купе железнодорожного вагона, на второй полке лежали вымпелы, рулоны ватмана для стенгазет и прочие материалы. Там и собирались меня схоронить от пограничников.

Предложение, конечно, заманчивое. Когда еще попадешь на Камчатку? Но перспектива быть снятой с теплохода за нарушение паспортного режима немного пугала.

В редакции все свои дела я, в общем-то, завершила и могла не ставить никого в известность о своих перемещениях. Но чувство долга победило, и я по-честному поделилась с редактором идеей «подпольной» поездки на теплоходе.

— Бессовестная! – рассердился Мокеев. – Еще землячкой называешься. Ты за кого меня держишь?

Я не знала, что ответить. А он продолжал отчитывать.

— Ты где сейчас находишься? В редакции газеты «Красное знамя». Смотри сюда, — и, показывая пальцем в заголовок газеты, по слогам прочитал: «Орган краевого комитета К-П-С-С»! Не ценишь ты меня…

Юрий Викторович снял трубку:

— Соедините с начальником пароходства!

Через пару секунд совсем другим голосом заговорил:

— Здравствуй, дорогой! Как живешь, можешь?

После обязательных в таких случаях приветствий перешел к делу:

— У нас есть намерение рассказать об экипаже теплохода «Советский Союз». Я пришлю тебе молодую, красивую, талантливую журналистку. Прими как дорогого гостя. Уверяю: напишет хорошо. Землячка моя, с Урала.

Положив трубку, опять строго посмотрел на меня:

— Ну, вот. А ты говоришь – в рулонах спрячусь. Иди оформляй командировку!

— Спасибо большое! — обрадовалась я. – Пожелания, указания по поводу  материала будут?

— Будут. Твоя задача: а) рассказать о трассе Владивосток — Петропавловск; б) рассказать об экипаже; в) о пассажирах. Понятно?

— Так точно! – отрапортовала я, счастливая, что всё так удачно обернулось.

На редакционной «Волге» подъехала к причалу. С трапа сошел стройный седовласый капитан.

— Юра не обманул, — приветливо улыбаясь, сказал он, ответив на рукопожатие. – Добро пожаловать на наш лайнер!

Это был Евгений Валерьянович Веденский – опытный моряк, исколесивший все моря и океаны. Мы с ним сразу нашли общий язык. Он представил меня командному составу и попросил оказать всяческое содействие. Капитанское благословение значительно облегчило работу. Мне были доступны все помещения и службы.

 

Камчатская экспрессная линия – старейшая в Дальневосточном бассейне. Она обеспечивает постоянное морское сообщение между Владивостоком и Петропавловском. На этом маршруте и трудился с 1957 года паротурбоход «Советский Союз» — самое крупное в то время пассажирское судно в нашей стране.

Паротурбоход был построен в 1923 году в Гамбурге, на крупнейшей судоверфи Германии, для обслуживания грузопассажирской линии Гамбург – Нью-Йорк. В 1944 году он был затоплен немцами и только через пять лет поднят советскими моряками. После капитально-восстановительного ремонта и полного переоборудования судно, обладающее прекрасными мореходными качествами, мощной силовой установкой и всеми удобствами для пассажиров, было названо именем тогда еще огромной нашей Родины – «Советский Союз». 28 августа 1949 года на нем был поднят Государственный флаг СССР.

Размеры судна впечатляющие: длина 205 метров, ширина – 24, водоизмещение – 30 тысяч тонн, скорость – 18 узлов, мощность машин – 28 тысяч лошадиных сил. «Советский Союз» способен был взять на борт столько пассажиров и грузов, сколько вмещает сто железнодорожных вагонов. А чисто внешне глянешь – и не подумаешь, что здесь есть еще и рестораны, бары, буфеты, библиотека с читальным залом, закрытый плавательный бассейн, промтоварно-сувенирный магазин, музыкальный салон, госпиталь, бытовая комната. Маленький, вполне самодостаточный город на воде.

На этом огромном судне мне достались самые роскошные апартаменты, не уступающие капитанским: большой зал с круглым массивным столом посредине, мягкой мебелью и сервантом с красивой посудой; спальня с двухместной кроватью, трельяжем и кучей шкафчиков; и огромная ванная комната. В сравнении с каморкой комсорга – хоромы. Говорят, в этой каюте бывал Гитлер. На сей раз именно сюда перекочевал комсомольский актив.

Такую громадину обслуживали триста человек. Экипаж постоянно менялся. Дело в том, что «Советский Союз» работал на «коротком плече», рейс длился всего десять дней – это лучшая школа для будущего моряка, поскольку есть возможность проверить свои физические силы, получить хорошую профессиональную подготовку и навыки, показать свои моральные качества. Достойно прошедшие испытания уходили работать на суда загранплавания. На их место приходили другие, те, кто еще только мечтал о большом море.

Коллектив был на хорошем счету в пароходстве. Молодые моряки «Советского Союза» выступили с инициативой создания мемориала танковой колонны «Приморский комсомолец», отчислив для этого однодневный заработок. Их примеру последовали другие экипажи. За эту инициативу, за высокие показатели в труде комсомольско-молодежному экипажу было присвоено имя 60-летия ВЛКСМ, а секретарь комсомольской организации Любовь  Сюркова направлена делегатом Приморья на торжественное собрание в Москве, посвященное 60-летию комсомола. В первый же день нашего путешествия перед вечерним киносеансом она рассказала о своей поездке, показала сувениры, подарки, значки, которые привезла для музея.

Человеку, никогда не бывавшему в здешних краях, сами названия портов были бальзамом на душу. Прошли Лаперузу, напевая чуть не хором: «И я бросаю камешки с крутого бережка далекого пролива Лаперуза».

7 Ноября встретили в Охотском море. Погода испортилась не на шутку. За кормой – только стон и шум. Всё вокруг черно: ни неба не видно, ни земли. Укачало так, что голову от подушки оторвать страшно. Моряки смеялись надо мной: «Разве это шторм?» А что же это, если чай в стакане по диагонали делит его пополам.

К обеду утихло. Прошли Курилы.

В семь часов вечера, когда в Москве еще только начался парад и праздничная демонстрация трудящихся, у нас открылось торжественное собрание экипажа. С речью о 61-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции выступил помполит. Затем старший помощник капитана зачитал праздничный приказ: «Объявить всему экипажу благодарность за успехи». План трех лет пятилетки по перевозкам пассажиров и товарообороту ресторана завершен досрочно, к годовщине Конституции СССР. Получена значительная экономия средств и материалов. 12 лучших работников награждены Почетными грамотами, 57 человек получили благодарность с занесением в личное дело.

Потом были танцы. Я ушла на капитанский мостик. Стояла и думала: вот идем мы в море. Судно большущее – заблудиться можно, а на палубу выйдешь, глянешь на необъятные морские просторы – и мы сразу маленькие-маленькие. Но мы – «Советский Союз»! Кусочек страны и народа, который сегодня празднует торжество Советской власти, давшей нам мир, хлеб, счастье. И я до хрипоты готова была совершенно искренне кричать на всю планету: «Ура! Слава тебе, Великий Октябрь!»  Такие вот мы были патриоты.

 

На пятый день проснулись, как в сказке. Море синее-синее, спокойное, притаившееся. Стаи чаек, парящих над водой. И их величества три богатыря-вулкана Авачинской бухты. Красота необыкновенная. Мы — в Петропавловске. Принимай, Камчатка, дары материка! «Советский Союз» привез на полуостров всё, от иголки до железобетонных конструкций, – почти две тысячи тонн грузов.

Пока идет погрузка-выгрузка, знакомимся с городом. Даже не верится, что когда-то здесь было необжитое место.

Морской путь на Камчатку был открыт весной 1717 года экспедицией Кузьмы Соколова. А первым исследовал Камчатский полуостров, описал его и сделал чертежи казачий пятидесятник Владимир Атласов, который в 1696 — 1699 годах совершил сюда поход со своим отрядом, за что щедро был награжден Петром I, а Пушкиным назван «Камчатским Ермаком».

Позднее, в 1740 году, экспедиция Витуса Беринга и Алексея Чирикова на двух пакетботах, «Св. Петр» и «Св. Павел», вошла в Авачинскую бухту, основала здесь пост, которому мореплаватели и дали название – Петропавловск-Камчатский, в память об их кораблях.

Капитан Веденский рассказал, что, когда открылась новая экспрессная линия Владивосток – Петропавловск-Камчатский, здесь было всего несколько двухэтажных домов. Ездили на собаках – самый распространенный тогда вид транспорта. Порта не было, только деревянная пристань. Два-три судна соберутся вместе – уже событие. А сегодня на рейде десятки кораблей. И город – едешь, едешь, конца-краю не видно. Крупный промышленный и культурный центр. Знай успевай вывески читать: Управление тралового и рефрижераторного флота, судоремонтный завод, Дом пионеров, драматический театр…

Ребята с «Советского Союза» изучили Петропавловск не хуже Владивостока. Во всех музеях были, в институте вулканологии, знали, где находятся памятники Берингу, Лаперузе, не раз коллективно ездили на горячие источники любимой Паратунки. Новым для них был только памятник Ленину, который открылся 7 Ноября, за день до нашего прихода.

Гуляя по городу, решили отправить родным поздравительные телеграммы. Я совсем не подумала, что вместо радости напугаю родителей, которые никак не могли понять: почему я на Камчатке, если уехала во Владивосток?

На восьмой день вечером прозвучала команда капитана «отдать концы». «Команде стричься, бриться, песни петь и веселиться. Вахте – на вахту, подвахте – спать». Так, оказывается, раньше говорили на флоте. Евгений Валерьянович знал много таких прибауток, полвека в море, работал кочегаром, матросом, боцманом, с декабря 1944 года – капитан, удостоенный звания лучшего капитана министерства. Это про таких, как он, Александр Грин писал: «Капитан — судьба, душа и разум корабля».

Интересным собеседником оказался и старпом – старший помощник капитана Роберт Михайлович Разумный, бывалый моряк, с неизменной трубкой во рту, подаренной в Китае. Увлеченный изучением английского языка, он перемежал русские слова с иностранными, часто напевал что-нибудь классическое. На буклете написал мне: «Частица черта в нас заключена подчас…»

 

Сошли с курса для захода на остров Шикотан, за пассажирами. 900 человек разошлись по каютам. Кто в гости ездил, кто по делам. Многие из Белоруссии, Украины, Эстонии приезжали на полгода на Шикотан на заработки и за романтикой. Рассказывали, в каких резиновых фартуках работали и  как новогоднюю елку наряжали этикетками от рыбных консервов.

Утром в воскресенье по радио объявили:

— Вниманию экипажа! Всем свободным от вахт и работ собраться в столовой команды на лепку пельменей.

Набежали человек сорок. Рьяно взялись за работу. Впервые довелось видеть десятки противней с пельменями. Для стимула организовали соревнование, кто быстрее. Я была в числе лидеров: уж что-что, а пельмени лепить уральцы умеют.

Жизнь на корабле шла своим чередом. Проходили партийные, комсомольские собрания, вечера, занятия. За бортом менялись города и страны.  Вот уже прошли Ангарский пролив. С левого борта показался японский остров Хоккайдо.

Тринадцатый день – последний. В бинокль уже виден Владивосток – жемчужина Приморья. «В 340-й раз привез «Советский Союз» привет с Камчатки, — записано в моем дневнике. — Преданный этой экспрессной линии, теплоход прошел 988 080 миль. Это почти 45 оборотов вокруг Земли! Перевез 594 123 пассажира и 886 204 тонны грузов».

 

Мои путевые заметки назывались «Два берега». Я последовала совету редактора и разделила материал на три части: о самом маршруте, об экипаже и о пассажирах.

— Молодец! — похвалил Юрий Викторович.

К сожалению, мне нужно было улетать домой, и копию материала заверили печатью, пообещав выслать публикацию. Каково же было мое изумление, когда я получила вырезки, но не из «Красного знамени», а из «Тихоокеанского комсомольца».  Не иначе, как шеф отдела подсуетился. Материал искромсали очень грубо. Получился не журналистский очерк, а сухой рапорт, лишенный каких-либо эмоций и впечатлений. Сокращение было таким беспардонным, что делало повествование непонятным. Скажем, капитан дважды упоминался по имени-отчеству и лишь в середине материала указывалась его фамилия.

Милая история о пропагандисте вообще потеряла смысл. Я писала о занятии в школе комсомольской политической учебы, которое провел директор штата ресторанов, ветеран войны и труда, коммунист Григорий Иванович Воробьев. Тема занятия – национальная политика государства.

«Вот представьте, — говорил пропагандист, — БАМ строят 44 национальности, и все живут дружно, единой трудовой семьей. На Нурекскую ГЭС в Таджикистане поставляют машины и оборудование предприятия 28 городов страны!» Привел другие примеры. А в конце занятия неожиданно обратился к аудитории:

— Без апельсинов, лимонов и прочих цитрусовых человек и сто лет может прожить. А без хлеба – сколько, а?

На занятии сидели  совсем молоденькие официантки, повара, буфетчицы. Одна из них робко ответила за всех: «Не пробовали…»

Лично меня эта фраза тронула до слез.  Да, поколение, родившееся после войны, не знает, сколько дней можно прожить без хлеба. Не приходилось. Хлеб всегда у нас на столе! И я посчитала важным — дословно передать атмосферу занятия. В редакционном варианте рассказ о пропагандисте свелся к тому, что он «говорил о расцвете нашей многонациональной экономики, о возросшем уровне благосостояния советских людей». И ни слова о хлебе.

Концовка всего материала у меня была такой: «18 ноября экипаж снова ушел в рейс. На том берегу ждут…». После правки финальной стала фраза: «Разными путями попали они в этой край. Но нашли здесь одно призвание – море».

Как говорится, почувствуйте разницу. Мне до сих пор стыдно перед ребятами и особенно перед капитаном.

 

Но этот удар я получила намного позднее, уже в Свердловске, когда увидела вырезки из «Тихоокеанского комсомольца». А пока наслаждалась отличным итогом практики. По журналистской традиции устроила отвальную. Приятно было, что пришли практически все, с кем довелось поработать, в том числе главный редактор. Подарили мне необычную Почетную грамоту со стихами:

Якимова Нинэль! Побойтесь Бога!

Вся контора, расцелованная, воет…

И даже Н. Манжурин – недотрога –

С румянцем, девой тронутый, уходит…

Лети ж, дитя, партийной жизни суть познав,

На «Новые причалы» курс прибросив,

А нам в стаканы плескани. До дна

Мы выпьем за ТЕБЯ и эту осень…

Юрий Викторович советовал мне остаться во Владивостоке, предлагал место заведующего отделом и даже с жильем обещал помочь. Но мне тогда так хотелось домой, что никакими пряниками невозможно было заманить.

— Мужики, падайте на колени! – командовал повеселевший редактор. – Давайте уговорим ее. Хорошо ведь пишет, нам такие сотрудники нужны.

У меня ответ был один:

— Уж очень далеко вы живете. Хочу домой.

— Ну, тогда спой нашу, уральскую! – смирился редактор.

И мы хором затянули песню про рябинушку. Шеф даже всплакнул, повторив одному ему ведомый комплимент: «Хорошо, кедром пахнет».

 

Я почти на месяц опоздала на занятия. В день прилета меня ждали в общежитии всем этажом. Пришлось экспромтом устроить рыбный день: открыла банки с горбушей, кетой. На Урале тогда продавалась только килька в томатном соусе, в лучшем случае — скумбрия. А тут — балык, который, между прочим, раздобыл для меня в буфете крайкома партии непредсказуемый Манжурин. «Вот это настоящий рыбный день! – восторгались ребята. – На такой согласны не только по четвергам». (Ровесники помнят, что в те годы в столовых раз в неделю обязательно проводился рыбный, самый невкусный день).

Декан Вадим Николаевич Фоминых при встрече недовольно проворчал: «Не поедете, товарищ Якимова, больше никуда. То у нее аппендицит, то ожог, то шторм. Хватит!». (Это он еще не знал про мою полную приключений поездку на погранзаставу к брату)…»

 

Опубликовано: в журнале «Урал» №2, 2013 год

Ссылка на версию журнала «Урал»: http://uraljournal.ru/work-2013-2-656