21-22 мая в Екатеринбурге состоялась Международная научная конференция «Образно-ментальный мир России: от прошлого к будущему»,УрГЭУ, 2013. Организатор конференции- проф.В.В. Егоров.

В. В. Егоров

Уральский государственный экономический университет

(г. Екатеринбург)

Образно-ментальный мир российского общества в прошлом и настоящем

   В работах российских и зарубежных философов, политологов и социопсихологов при всех их достижениях вне поля зрения до сих пор осталось то, что одним из важнейших и даже судьбоносных факторов в истории той или иной общественной системы выступает чувственно-наглядный образный мир членов данного общества.

    Образ жизни общества, в том числе и российского — это не только способ его жизнедеятельности, взятый в совокупности с результатами жизнедеятельности, но и определенный способ жизнечувствования, миропереживания членов данного общества, а также зримая «телесным» и «духовным» взором человеческим в красках, пластике, объемах, колоритах некая картина жизни и культуры.

    Благодаря воплощенному в обликах предметно-пространственной среды, символике, образах искусства и масс-медиа, запечатляющемуся в сознании и подсознании людей образному миру зарождается и воспроизводится присущий обществу менталитет. Определенная образная «голограмма» материальной и духовной культуры в сочетании, переплетении стихийного и сознательного ее формирования воспроизводит адекватную ей модель мировосприятия людей, их мироотношения, включая политико-идеологическую позицию субъекта, а в итоге — оказывает мощное воздействие на весь ход общественного бытия, на историческую судьбу данного общества. Иными словами, наглядно-чувственные образы культуры и коллективных представлений формируют в обществе его менталитет, воздействуют на образ его жизни, выступают не только индикатором, но и катализатором общественно-исторических процессов.

   Во всем обилии вышедших за последние три десятка лет теоретических трудов, посвященных категории «образ жизни», буквальному пониманию в них образа как облика, лика, выразительно-изобразительной картины жизни общества места не нашлось. И по сей день в исследовательском плане такого подхода к образу жизни, кроме как в работах автора этих строк, не осуществлялось.

   В свое время, кстати, Гегель в «Философии духа» неоднократно употреблял понятие «внешний образ жизни» [1, с. 75, 79.]. Благодаря способности, задатками которой в большей или меньшей степени обладают фактически все люди, мир может представляться им как пестрый, яркий и объемный образ, наделенный целой гаммой разнообразных черт. Окружающий субъекта внешний мир, представленный в отдельных фрагментарных образах, обретает тенденцию к сочетанию, слиянию в единое образное целое.

   В конце прошлого и начале нынешнего тысячелетий современный западный мир заговорил о «визуальном измерении» цивилизации и вызываемой этим грядущей «новой чувственности», что, по нашему мнению, открывает в перспективе обширное проблемное поле философам и социологам, политологам и психологам, культурологам и искусствоведам. Пока, однако, о «визуальном измерении» цивилизации вслед за известным канадским социологом и философом Маршаллом Маклюэном говорится лишь в контексте неуклонного развития массовых коммуникаций [2-4]. Обращаясь к достижениям в развитии электронных средств массовой коммуникации, Интернета, проводники и пропагандисты их влияния в настоящий исторический период провозглашают приближение человечества к обретению некоей «новой чувственности». По утверждению Маршалла Маклюэна и его сторонников, благодаря электронному видеоизображению человечество начинает думать, чувствовать в принципе иначе, чем когда бы то ни было. Видео- и аудиосистемы готовят массовое изменение взглядов, картины мира, соотношения органов чувств при восприятии действительности («сенсорный баланс»), способствуя превращению планеты в своего рода «глобальную деревню» с населением в лице нового «племенного человека» [4, p. 272]. Конечно, в «эру телевидения и видео», ю-тьюба и т. п. это очень актуально, интересно. Однако недостаточно, поскольку мир экрана, видеосистем и эта проблематика не в состоянии вместить в себя полноту как внешнего, так и внутреннего «аудиовизуального» жизненного мира человека даже в самых характерных и типичных проявлениях, тем более если речь пойдет о целом обществе, человечестве на протяжении событийно насыщенной эпохи.

   Тенденция, согласно которой сегодня по удельному весу информации люди больше, чем в прежние периоды, видят и больше визуально мыслят, действительно имеет место. Но проведение жесткого водораздела между поколениями с точки зрения их принадлежности к визуальной или же, напротив, вербальной культуре представляется нам неправомерным. Нельзя в любом случае забывать, что сами аудио-, видеосистемы, о которых идет речь, явились своего рода функциональными аналогами «механизмов» восприятия человеком видимой и слышимой реальности. Называемое в наше время языком экрана складывалось в длительной практике осмысления и структурной организации элементов непосредственного изображения действительности. Совершенствование техники экранного репродуцирования направлено и к тому, чтобы восприятие данного изображения человеком было максимально приближено к условиям и эффектам живого визуального и акустического восприятия самой действительности. Экран, как уже сказано, уподобляется мозгу и тогда, когда осуществляется та переработка данных непосредственного восприятия, то формирование картин внешнего мира, которое необходимо для более полного и глубокого отражения объективной действительности в субъективном мире человека.

Установление соответствия экранного отображения действительности структурам преломления ее в человеческом сознании дает удачную возможность актуализировать наше внимание и на внеэкранном отражении мира, отчасти экстраполировав сюда и некоторые моменты из маклюэновских подходов.

Образ, по определению Л. П. Гримака, «субъективный феномен, формирующийся в процессе предметно-практической чувственной и мыслительной активности и представляющий собой результат целостного, интегрального отражения окружающей действительности» [5, с. 124]. Даже соглашаясь с таким определением и принимая его как исходное, считаем в то же время важным избежать однозначной локализации образов в сфере сознания, когда «не выходя из пространства … мозга» [5, с. 125] они отрываются от реального пространства окружающего нас мира. В непосредственном контакте человека с разнообразием окружающего мира образы предметов и явлений как бы с ними слиты, объемлют и отчасти содержательно «пропитывают» их. Для субъекта такой образ оказывается расположен как в его сознании, так и в физическом пространстве, где на данный момент находится отражаемый объект. Как нам представляется, многочисленные виды человеческой деятельности, например архитектура, основываются именно на этом. И, казалось бы, этого никто не отрицает. Однако вновь и вновь, согласно логике исследований, подразумевается, что образы есть нечто однозначно пребывающее в головах и сердцах людей. Исключением выступают, пожалуй, только образы, воплощенные в произведениях искусства. Полагаем, что художественный образ способен подсказать некоторую аналогию, принцип действия всей социокультурной среды на человека, на его внутренний жизненный мир и, в конечном счете, — на объективные явления и процессы бытия общества.

   Наверно, не будем здесь впадать в другую крайность и оспаривать известную формулировку К. Маркса: «…Идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней» [6, с. 21]. В этом высказывании Марксу важно было подчеркнуть источник идеального, материалистическое понимание его потусторонности. Конечно, будучи идеальными, образы есть продукт сознания. Но при этом благодаря возможностям сознания и явленности, выразительности самой материи, они при контактах субъекта с объективным миром могут существовать как в голове и сердце человека, так и в определенномсмысле вокруг него, дистанцированно, на отлете. Так возникают и «имеют место» идеальные «вплетения» в материальное пространство. Отсюда появляется и своего рода пространство идеальное, материальным субстратом которого являются как мозг и вся телесность человека, так и сам предметный мир. Полагаем, данное идеальное пространство помогает и новым образам лучше открываться людям, получать живой обзор в пространстве материальном, «удерживаясь» на своих материальных прообразах и распространяясь в сферу «чистых» представлений. В этом смысле с определенным допущением уместно говорить об образах, явленных субъекту извне. Иначе нивелируется и сама интериоризация образов внешнего мира как исследовательская и практическая проблема. Что есть проникновение образов окружающего мира в сознание субъекта, если они и так есть элементы сознания? Если между ними и сознанием нет никакой дистанции? Как вообще эти воздействующие извне образы в одних случаях закрепляются во внутреннем мире человека, а в других не вызывают отклика или категорически отторгаются?

   Особые отношения внешнего и внутреннего в рассмотрении образа проявляются и в том, что образ есть «бытие выразительное». Это термин А. Ф. Лосева, который отмечал: «Во всяком выражении „внешнее» не есть просто нечто буквально и самостоятельно данное. Оно берется как проявление „внутреннего», т. е. по нему можно судить о „внутреннем», и, стало быть, последнее как-то необходимо содержится во внешнем и отождествляется с ним» [7, с. 151-152]. Выразительное бытие «есть всегда синтез двух планов, одного — наиболее внешнего, очевидного и другого — внутреннего, осмысляющего и подразумеваемого… Мы имеем тут нечто, но созерцаем его не просто как такое, а захватываем еще и нечто иное, так что первое оказывается… намеком на второе, выражением его» [7, с. 147-148]. Здесь «внешний образ жизни» общества, в какой-то степени выносящий на поверхность последнего информацию о специфике данного жизнеустройства, уже достоин серьезного научного анализа закономерностей и роли в общественно-политических и социокультурных процессах. Однако сказать, что выразительный характер образа проявляется в том, что при возникновении и развитии его в сочетании с явленной субъекту внешней стороной происходит выражение предполагаемых (или уже известных) внутренних черт объекта, недостаточно. Это отнюдь не исчерпывает всего эйдетического потенциала, стоящего за понятиями «образ» и «образ жизни». В образной выразительности может фигурально обретать свой облик и объект, первоначально обозрению не поддающийся. Наконец, благодаря наглядным образам выражается, воспроизводится и ценностный мир людей, в том числе и целых обществ. Преобразуясь в разновидности художественного образа, символа, имиджа и т. п., определенный образ жизни предстает для членов данного общества как средство познания и обустройства общественной жизни, как система ценностей, как средство политической и прочей пропаганды. Поэтому для лучшего понимания событий, действующих лиц той или иной исторической эпохи необходимо постижение данной социальной действительности и социальных ожиданий в ракурсе реализации наглядно — образного их потенциала.

   Взаимодействие, утверждавшегося в обществе политического строя с самим обликом общества, образами его художественной культуры и духовной среды особенно сильно и наглядно проявилась именно в нашей стране, а также в странах бывшего социалистического лагеря в советскую эпоху и современный постсоветский период.

  В первой половине XX века беспрецедентные исторические потрясения, воплотившие собой великую надежду одной части населения и трагедию другой ее части, придали советскому общественному облику, образам формировавшейся материальной и духовной культуры социума особую яркость и остроту. Противоположный по направленности, но отчасти сходный, аналогичный по своей тектонике и драматизму исторический этап переживает наше общество в последнее время.

   Говоря метафорически, образный мир наступающей эпохи как некий эйдос, мелос возникает, подобно космосу, из вихревых потоков мирового хаоса, и роль человеческого творческого фактора здесь необычайно велика. Удержать и развить, одеть в алгоритмы и конкретные образы-облики, в художественные образы эти объективные и интерсубъективные импульсы новой жизни, не упустить в дальнейшем уже найденного -вот задача провозвестников и последователей, приверженцев эпохи, при их участии перерастающей в определенный образ жизни. При активном участии художественной культуры, ее крупнейших мастеров формируется внешний и внутренне — сокровенный мир общества.

Грандиозный революционный переворот в общественно-политическом и экономическом жизнеустройстве России первой половины XX века актуализировал в сознании миллионов соотечественников и сочувствующих за рубежом спонтанное стремление в контексте наступающего исторического времени предвосхитить принципиально новый способ социальной жизни в его наглядной панораме, эстетико-пластических и символических формах.

    Взаимоотношения идеологического и эстетического могут быть не столь искусственными и дисгармоничными, как это представляется либеральными обозревателями в наши дни. Некогда советская власть по-своему даже изящно стимулировала творчество тех деятелей культуры и искусства, эстетические пристрастия которых внешне напоминали тональность повествующей о грядущем счастье страны и мира господствующей идеологии. Вдохновенная окрыленность новизной для рода человеческого начавшейся впервые в нашем обществе исторической эпохи и величием ее как простора вековой мечты народной стала исходным пунктом зарождения и содержательного насыщения художественных образов советского искусства. Многим хотелось «сказку сделать былью». И в этом дерзновенном порыве, в ходе революционного переустройства общества устремления мастеров искусства и советской власти стали постепенно совпадать.

Важнейшей эстетической, идейной доминантой российского массового сознания в советское время явились живописно-музыкальные образы, причем не только патетического плана. Громогласная поэтика гимнов и ораторий, марши энтузиастов, физкультурников, танкистов не могли лишь в этих бодрых ритмах, плакатном стиле воспитывать советского человека. Как глоток воздуха еще в преддверии новой жизни, потребовалась наша советская лирика, способная прихлынуть к сердцу теплой волной, подступить комком к горлу и наполнить нас то светлой грустью, то ослепительной радостью на фоне сыновней благодарности к родной стране.

   Императивный смысл сообщения нельзя донести до аудитории в совершенно готовом, неизменном виде. А это значит, что он должен возникнуть у аудитории самостоятельно. Если эмоции, придающие тому или иному сообщению действенность и убедительность, можно только вызвать, то для этого должна быть создана ситуация на уровне предметности, через предметность, пусть хотя бы и воображаемая. Так выявляется потенциал искусства, художественного образа в трансляции императивов на аудиторию. И усвоение художественного образа, сюжета побуждает аудиторию к усвоению императива, стоящего за ними. Причем императивность здесь способна проявляться в виде некоей сверх-предметности, сверх-достоверности изображаемого, не обязательно при этом буквально верно отражая действительность, реальную предметность и достоверность.

    Возможно и такое построение предметности в искусстве, когда интерес аудитории к произведению возникает как раз благодаря фантастичности, сказочности образов и сюжетных линий. Так или иначе, состояние самой действительности и ее интерпретация в произведениях искусства могут серьезно противоречить друг другу, но при этом аудитория нередко принимает именно точку зрения произведений, находя на основании локальных реальных фактов подтверждение занятой ею позиции. И поскольку художественный образ способен, с одной стороны, выражать сущность больше, чем иная единичность и конкретность, а с другой – будучи относительно самостоятельным в выражении этой сущности, содержать произвольные ее трактовки, постольку в идеологизированном обществе искусство, духовная культура часто могут быть использованы как средство пропаганды. Такая роль предполагает, конечно, и интерпретацию в соответствующем виде идеологических императивов с целью придать им наглядность и привлекательность.

   Однако советское искусство обрело свою «самость» лишь тогда, когда в его произведениях был, наконец, достигнут эффект непрямого действия: когда наряду с идейно-политически направленной тематикой (разворачивающейся в сюжете) на многомиллионную аудиторию страны и мира воздействовала и вся остальная составляющая образности в ее оригинальном, самобытном виде. Тематика произведений, эмоциональный их настрой со временем отфокусировали свою фактуру или, если можно так сказать, свою собственную «клеточную структуру» развивающейся в советском искусстве и культуре образности.

   Советская эпоха породила свои силуэты, колориты, пластику и формы, изоморфные этому модели чувствования, расширенно воспроизводившиеся импульсы общественного поведения. Возникают почти неуловимые черты, не позволяющие перепутать советскую жизнь ни с какой иной. Очертания и формы, сам характер их подачи, побуждая адекватность содержания, переходят с одних предметов и явлений на другие. И эта среда растет и крепнет не только вокруг человека, но проникая в сознание и подсознание людей, становясь их эстетическим кредо, самобытным жизненным миром. Все это выступает скрытым или явным репрезентантом существующего строя и образа жизни. Советская власть стихийно и сознательно приложила большие усилия по превращению вещественной среды, искусства и самой атмосферы общества в эффективное поле общесоциальной «советизации». Но последняя вовсе не сводима к политике, идеологии, хотя включает таковые в качестве составляющих, содержит ассоциации с ними по смежности.

   Влияние образов искусства, материальной среды происходит как в тематическом, так и эстетическом, стилевом отношении. Избежать такого рода влияния намного сложнее, нежели лобовой пропаганды и собственно идеологической доктрины. Советская эпоха открыла много нового в сенсорном мире человека. Даже негативно относившиеся к советской власти люди часто подпадали под влияние и обаяние последней через искусство и культуру, голограмму жизни в целом. Давая людям стандарты и нормы мироотношения, образный мир культуры не останавливается на этом нормативном уровне, а создает некий код катарсичности в душе членов данного общества. Возникла и окрепла слитая с внешним окружением в единую многоцветную голограмму образов праздничности,повседневности надежды и мечты картина жизненного мира советских людей. В музыкальном отношении это явило собой своего рода «музыку души», дающую как бы свой камертон всем остальным мелодиям. Итак, эпоха способна порождать свою неповторимую материальную среду и духовную атмосферу, узы которой подчас нельзя порвать, не разорвав собственного сердца.

   В противоположность позиции О. Шпенглера (см.: [8, с. 264; и др.), согласно которой всякая эпоха умирает лишь после того, как ее душа осуществляет полную сумму своих возможностей, исчерпывает свой ресурс, мы возьмем на себя ответственность утверждать, что при наличии некоторых неблагоприятных факторов общественная система или даже целая эпоха может преждевременно погибнуть, сойти с мировой сцены, далеко не исчерпав своих жизненных сил. Так, когда официальная власть, не считаясь с изменившейся в стране и мире обстановкой, искусственно затягивает безальтернативность утвердившейся в данном обществе культурной модели, это дискредитирует культуру и общественный строй, подрывает жизненные силы общественной системы и до срока приводит ее к крушению. С другой стороны, если в условиях идеологической борьбы политический режим редуцирует свою пропаганду лишь до уровня вербальных идеологем, то идейный противник получает серьезный шанс одержать победу в противоборстве. Вообще, временная или окончательная утрата обществом, живущим в определенной парадигме политического строя своей культурной катарсичности, пренебрежение воспроизводством своего собственного «фирменного стиля», является относительно самостоятельным от материальных условий фактором, меняющим судьбу данного общества.

   Помимо объективных кризисных процессов (во многом преодолимых), судьбу советского общественного строя последней четверти XX века решило стремление тогдашнего политического руководства сохранить сложившийся культурно-эстетический метастиль, менталитет в качестве монопольной трактовки истины и красоты, блокировать распространение неформальной (особенно) молодежной культуры. Так, в частности, несомненной и в итоге дорого стоившей советскому социализму политической ошибкой явилась не только известная лобовая атака на художни-ков-«формалистов» со стороны официальных структур власти, но и грубая поддержка данными структурами приверженцев «реалистической» позиции в искусстве. Поскольку считаться конформистом даже с точки зрения идейно противной стороны, с «голоса» зарубежного вещания, не хотелось никому. Искренняя поддержка в творческих кругах советской художественно-культурной политики дала не сразу заметную отечественной и мировой общественности, но болезненную «трещину». Пафособщественного служения художника, писателя, композитора, режиссера постепенно редуцировался сознанием и подсознанием в службу, социальный заказ в высоком смысле — в ограничивающий творческое волеизъявление субъекта договор с существующей системой власти и управления. Это сбивало человека-творца с «высокой ноты» искреннего вдохновения и окрыленности социальным идеалом. Что не могло не сказаться в произведениях периода «развитого социализма», в недостаточной впечатляющей силе многочисленных художественных образов. Количественные показатели в советской культуре той поры не смогли компенсировать серьезных упущений качества.

   Прежняя опора советской власти на глубинный внутренний мир массовой аудитории, весьма успешно реализуемая в нашей стране и других странах социализма, в силу означенных причин уходила в прошлое. Для удержания известной катарсичности, некогда «завораживающей полмира», одного лишь следования определенному культурному алгоритму, найденному ранее метастилю оказалось недостаточно. Имиджи советского общества, беспрецедентной по масштабу перемен в стране и мире исторической эпохи, со временем инволюционировали в обычные стереотипы. Наряду с прежними, обществу необходимы были новые вдохновляющие наглядные образы. Утилитарное отношение политиков и идеологов к культуре давало о себе знать. Снижение художественно-эстетического уровня советской культурной среды, образов искусства обнажило за-идеологизированность, несоответствие их веяниям времени, меняющимся склонностям и вкусам молодежи. И, что в этой связи особенно важно, попытка молодежи заполнить ментальный вакуум продукцией западной молодежной культуры натолкнулись на трактовку данных артефактов как порождений и репрезентантов буржуазного образа жизни.

   В начале 60-х годов XX века мир вступил в новую фазу своего циви-лизационного и культурного развития. Урбанизация, прорыв в развитии физики и технических наук, успехи в освоении космоса стали значительно изменять облик мира и ритм его жизни. На авансцену общественной жизни весьма решительно выходила молодежь, что было большим, чем просто смена поколений. Особенностью данного этапа было вызревание в западном мире того, что в дальнейшем было названо «молодежной культурой». При этом среди политических пристрастий молодежи той поры нельзя не подчеркнуть широкую распространенность ультралевых, революционных настроений, тогда как рабочий класс Запада, уже вкусивший некоторых благ потребительской цивилизации, переставал быть приверженцем радикальных общественно-политических перемен.

   Представлял ли реальную опасность устоям западного общества встревоживший внимание различных социальных слоев появлением новой специфической культуры молодежный протест? Поначалу, конечно, представлял. Массовые молодежные выступления, перешедшие в крупномасштабные силовые столкновения с властями, имели яркую антибуржуазную, антикапиталистическую направленность. Политика ведущих западных держав, особенно Америки, осуждалась молодыми бунтарями никак не менее резко, чем советской пропагандой. Однако уже в 70-е годы положение принципиально изменилось. И эти перемены, с разным отношением, фиксировали многие зарубежные авторы. Как писал, например, известный американский исследователь молодежных проблем Г. Домхофф: «…В конце семьдесят первого … бурные годы быстрого развертывания „нового левого движения» стали уже историей, а на неопределенном политическом ландшафте семьдесят четвертого года … любая дискуссия о серьезных социальных изменениях, которые можно назвать революционными, стала уже неуместной» [9, p. 13]. Что же представляли собой факторы, столь изменившие существовавшее незадолго до того положение в западном мире? На наш взгляд, это можно назвать «зрелищным фактором» или «аудиовизуальной социализацией», хотя ни тот, ни другой из терминов сами по себе суть дела прояснить не могут.

    Резкий экстремизм ультралевой молодежи западных стран, бьющий на эффект форм, внешнего облика, стилистику неповиновения оказался использован теми же «дельцами, обожравшимися буржуа», укладу жизни и ценностям которых противостояли молодые бунтари. В увлеченности, сопровождающей их яростный антикапиталистический протест внешней, зрелищной стороной, «адепты капитализма» нашли наиболее уязвимое место. Стремление к яркому, вызывающему, которое присуще молодежному возрасту, стали способом своего рода пленения молодых «буржуазным режимом». Произошло почти невероятное, когда экстравагантная и шумная молодежная культура за несколько лет буквально интегрировалась в общий поток пресловутой «массовой культуры» с присущими последней той же шумной театральностью, сенсационностью, а иногда — отчаянной надеждой вызвать шок аудитории. Иными словами, своего рода «логика экстравагантности», сенсационности и театральности, выражавшая отчасти общие с «массовой культурой» радикальные контркультурные тенденции, возобладала, в конце концов, над «логикой протеста». При этом сначала в сознании молодых людей, а вслед за этим в самой действительности содержание и форма поменялись местами. Искусно стилизованная шоу-бизнесом и индустрией моды форма «протеста» начала определять само содержание, терявшее при этом заряд разрушительного для буржуазного общества радикализма. Пополнение такого рода средствами «массовой культуры» профанировало фактически любые радикальные цели и протест, казалось бы, самых рьяных и неистовых максималистов. Конечно, если бы таковые максималисты пришли к власти, все в дальнейшем приняло бы совсем иной оборот. Но у власти в данном качестве их не оказалось.

   Превращение «режиссерами» западного мира молодежного социального протеста в броское шоу музыкального, зрелищно-изобразительного плана, воплощенное в соответствующих манерах поведения, одежде, жилой обстановке и прочем, сделало «протестный стиль» необычайно ходким товаром, приносящим капиталистическому обществу как политическую, так и огромную экономическую выгоду. В частности, сравнительно легко и быстро адаптированным в социальную систему оказалось американское молодежное движение 60-70-х годов. Могущественный американский бизнес, активизировавший в арсенале своих средств маркетинг и рекламу, шаг за шагом продвигался к превращению привычек и склонностей молодых бунтарей, их манер поведения и взглядов на мораль, культуру, быт в экстравагантный сегмент господствующего образа жизни.

    Представ аудитории разных стран оправленной в эффектные, красочные образы, «молодежная культура» как бы зримо возвещала, что западная модель организации общества в наилучшем виде соответствует потребностям молодых людей, их независимости и свободе во всех отношениях. Западный мир перестал высокомерно дистанцироваться от тех или иных субкультур и, придавая таковым определенную «оранжировку», добивался лояльности их сторонников. Это внесло в общество и необходимый элемент самоиронии, сдерживающий деградацию общества от проявлений эстетической наивности, недостаточно зрелого вкуса.

   В отличие от «капиталистического мира» Запада, сумевшего обратить молодежную культуру и бунтарский антибуржуазный протест себе на пользу и в коммерческую выгоду, «развитой социализм» в лице тогдашних его руководителей поступил с «точностью до наоборот», вступив в самоубийственную и совсем ненужную политическую конфронтацию с экстравагантным внешним обликом и образами популярной культуры быстротекущего века. Наш отечественный официоз, непосредственно ассоциируя привлекательную для молодежи и некоторой части интеллигенции культуру с идеологией антикоммунизма, оказал последней так или иначе колоссальную помощь, которую во всем ее масштабе на постсоветском пространстве еще предстоит осознать. В дальнейшем данные моменты «мир капитализма» смог осознанно, искусно использовать в идеологической борьбе против «социалистического лагеря». То, что изначально «враждебной буржуазной пропагандой» не являлось, стало ей и действительно заработало на подрыв советского политического и государственного строя. Все это в совокупности с целенаправленным воздействиемз ападной «социологической пропаганды» позволило идеологическим противникам перехватить в противоборстве двух мировых систем инициативу, последствия чего известны.

   Происшедшее на рубеже 80-90-х годов крушение советской и мировой «коммунистической системы» имеет не только свою образную, ментальную предысторию, но и серьезные в данном плане социальные последствия. Политические силы, пришедшие к власти в России с начала 90-х постарались в разрушении былого словно специально превзойти своих предшественников-антагонистов. Обвальный слом знаков внешнего мира усугубился сломом критериев внутреннего человеческого миро-отношения. Стало исчезать нечто насыщавшее многие годы жизнь людей, разрушались привычные ее картины.

   В позиции любых ниспровергателей несомненно был и остается свой резон, своя интуитивная подоплека. Свержение прежнего политического строя становится скорым и необратимым историческим фактом, если в общественном сознании и подсознании удается осуществить слом некоего образно-ментального станового хребта общества. Однако ничего общего с демократией этот процесс не имел, не имеет и иметь не может. Нельзя насильственно вести людей к счастью даже из «наследия тоталитарного режима». Потеряв ментальную основу, люди склонны становиться потенциальной ударной силой гражданских войн, крупных социальных столкновений. Таким образом, будучи следствием нетерпимости взявших власть политических сил к противникам, насильственный слом распространенных в обществе культурно-эстетических алгоритмов и способов мироощущения провоцирует новый уровень столкновения, общесоциального взрыва.

   Несмотря на происшедший «тектонический» слом, в российском обществе, однако, еще сохраняются и через двадцать с лишним лет духовные, ментальные константы, которые сплачивают сограждан сильнее, чем разделяет их принадлежность к противоположным политическим лагерям. И уж если в обществе утверждается принципиально новый строй и образ жизни, то рожденный этим новый алгоритм культуры, способ мироощущения, мировосприятия должен быть способен превзойти старое, но не утратившее доброй памяти народа.

   В настоящее время наряду с понятиями «экономическая безопасность России», «продовольственная безопасность страны» необходимо, по нашему мнению и убеждению, введение в оборот понятия «ментальная безопасность». Оно должно означать отнюдь не «железный занавес» нового строя от какого-либо нежелательного. Духовного, культурного влияния на наших российских сограждан, а защиту на государственном уровне жизненного мира членов общества, включая и культурно-эстетические, нравственные ценности предшествующей эпохи, от акций агрессии, глумления в их адрес.

    Никому сегодня не должно возбраняться провозглашать те или иные ценности и перспективы как лучшие, приоритетные для общества, но культурное выкорчевывание инакомыслия, инакочувствования в России и мире наступившего третьего тысячелетия является совершенно недопустимым.

    В связи с этим необходимо выработать целый комплекс мер по оптимизации существующего в России положения, по направлению куль-турно-катарсического потенциала наглядных образов на изменение, оздоровление состояния менталитета наших сограждан и благодаря этим мерам — влиять на развитие (или нейтрализацию) происходящих в российском обществе процессов. Образный мир культуры и души наших сограждан — важнейшая духовная опора суверенитета России не только в прошлом, настоящем, но и будущем.

Библиографический список

1.Гегель Г. В. Ф. Соч. М., 1956. Т. 3.

2.McLuhan M. The Gutenberg Galaxy. Toronto: University of Toronto Press, 1972.

3.McLuhan M. The Brain and the Media: The «Western» Hemisphere // J Commun.
1978. Vol. 28. No. (4).

4.McLuhan: Hot and Cool: A Primer for the Understanding of and a Critical Sympo
sium with Responses by McLuhan / ed. by G. E. Stearn. N. Y.: Dial, 1967.

5.Гримак Л. П. Магия биополя. М.: Республика, 1994.

6.Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 23.

7.Лосев А. Ф. Диалектика мифа // Опыты: лит.-филос. сб. М., 1990.

8.Шпенглер О. Закат Европы. М., 1993. Т. 1.

9.Domhoff G. Brueprints for a New Society // Ramparts. 1974. Vol. 2.

    Егоров В.В. Образно-ментальный мир российского общества в прошлом и настоящем// Образно-ментальный мир России: от прошлого к будущему. Материалы Международной научной конференции. Отв. Редактор В.В. Егоров. Екатеринбург: Изд-во УрГЭУ, 2013. С.3-15.

       Егоров Вадим Владимирович – екатеринбургский философ и культуролог . Родился в Свердловске, ныне Екатеринбург, в семье скульптора В.Е.Егорова. Окончил УрГУ им. А.М. Горького, аспирантуру философского факультета. Работает в Уральском государственном экономическом университете (УрГЭУ-СИНХ), ппрофессор, доктор философских наук, академик РАСН. Награжден Золотой медалью им. В.И. Вернадского. Автор монографий  «Наглядные образы в менталитете общества» , «Наглядные образы как культурный феномен в общественной жизни»и др.